Уволить тебя, скотина, а ну верни на место!? – С претензией, с лёгким прищуром в невольно закрывающихся глазах. Вниманию телохранителя раскрытая ладонь Фроста с растопыренными веером пальцами, так и оставшаяся непринятой. Ривер хорошо усвоил две истины – из Дениэла можно вить верёвки в двух случаях: либо когда он пьян до посинения, либо когда он находится хотя бы в относительной зависимости, а точнее, если уж он дал приказ не позволять себе устраивать пьяный дебош – значит ослушаться будет равносильно смиренному соглашению сесть за решетку. Ну, а ситуация, которая несла в себе все благоприятные факторы – вообще нонсенс, Фрост, ведь разбит до последнего, человечности в нём сейчас меньше, чем в комнатном растении, а все утверждённые принципы и надежды на будущую жизнь рухнули. Не к чёрту, короче. Это было по меньшей мере просто жестоко – лишать его последней выпивки, когда вокруг царит праздное настроение и счастливый дух.
Так что, сегодня Дениел – самая безобидная из привычных обитателей борделей тушка. И не потому, что этил воскресил в нём забитую камнями совесть, сейчас, вдобавок, лежащую под непроглядным токсичным слоем чистого кокаина, а просто потому, что он не мог элементарно сделать шаг без посторонней помощи. Плеча телохранителя аль, или стены, не важно – он, ходячее и вполне себе проблемное недоразумение.
Лесница словно уходила в небо, нет, серьёзно. Яркие лучи фотонов прямо в лицо, а Фрост с большим удовольствием поверил бы, что это и есть тот самый свет в конце тоннеля. По крайней мере, он не было по больничному холодным или режущим. Мягкий, приторный, желтоватый. Как раз тот, на который хочется идти. Несколько раз своенравно, с характером, так сказать, отпуская Ривера, он терял равновесие, грязно ругался, собирая ладонями с грязных ступеней все бациллы, но продолжал ползти вверх. Ублюдка-то завтра прикончат, он уже дал соответствующее распоряжение, но честь и достоинство вернуть не так легко, как кажется на первый взгляд, а ему только и не хватало прослыть вором и мошенником, особенно в том редком случае, когда он им действительно не являлся. Лучше бы его в двадцать лет хватил апокалиптический удар. Лучше бы его переехал товарный поезд, где-нибудь в середине девятнадцатого века. Да так, чтобы его не сумели собрать по частям.
Кабинет и соседняя с ним спальня совсем рядом, а грохочущая музыка переходит в здавленное эхо. Совсем скоро он запахнет за собой дверь и отправит Ривера восвояси, а звукоизоляционные стены превратят шум и басы нижнего помещения в сдавленные и тихие элементы любого борделя. Как раз те, без которых он уже больше не может уснуть.
Впрочем, спать он абсолютно не собирается. А даже если и собирался бы, то почти наверняка не смог, ибо зная странные индивидуальные особенности своего организма, понимал, что с невымещенной злостью в теплое него дремоты он просто так не провалится. А наверху есть Мишель. И да поможет ей Господь. Аминь.
Она ведь до сих пор жила в его доме и, кстати говоря, вплоть до сегодняшнего дня, покидала дом только в сопровождении служанки, в тот день, когда к Фросту с визитом нагрянул близкий друг со всей своей свитой. И то, увести её он попросил, в принципе, только потому, что знал – от цепкого глаза бывшего одноклассника Мишель, которую сам Фрост ещё ни разу на вкус не опробовал, не уйдет. Сам не знает, чего ради он так долго церемонился, да и, все его сомнительные методы воспитания давали своего рода своеобразные плоды. Она его боится до сих пор и это видно невооруженным глазом. Видно по дрожи в коленях, видно по редким и опасливым фразам на его развернутые вопросы. И сие странно, ибо он с самого начала не имел намерения её запугивать. Правда, он ведь когда-то наделся, что из них может выйти что-то вроде его собственных родителей, которые в его глазах всю жизнь оставались любящей парой. Гулящей, правда, с обеих сторон, но любящей. Во всяком случае, они никогда не давали своим детям усомниться в их отношениях. И он вел себя с Лавин ровно так, как когда-то его отец ухаживал за горячо любимой матерью. Редко, но дарил подарки. Не повышал голоса без надобности. Старался считаться с мнением.
А она все не открывалась. Держалась особняком. Загнала себя в угол и никак не желала оттуда выбираться.
Фрост – законченный алкаш, нетерпеливая скотина и наркоман. Приехали. Даже ему иногда надоедает ждать. – Знаешь, вроде бы это уже не по понятиям.– Встав в дверном проеме и устало махнув рукой, отдавая телохранителю отбой, Ден утомленно облакотился на косяк и прикрыл за собой дверь. – Что тебе ещё надо-то? Сколько можно меня изводить?
Ввалившись в помещение, Фрост с трудом держа равновесие проволочил ноги до высокой кровати и, не отрывая глаз от Мишель, продолжил свою высокоморальную тираду. – Ты хоть понимаешь, какой бы была твоя жизнь, не достанься ты мне? Или ты думаешь, что я не искренен? – Шмыгнув носом и стерев рукавом с носа остатки кокаина, Фрост медленно и доходчиво произнес по слогам, что являлось задачей не из легких. – Да осточертело мне носить Кузькин кафтан. Раздевайся.

Ему даже не могло прийти в голову, что когда-то, Он – Дениел Фрост, будет разговаривать с ней подобным тоном. Уничижительно и недостойно после всей той работы, которую она над собой проделала. Это было так же абсурдно – как и надежда на исцеление. Но в гуще невозможного всегда кроется невероятное.
Можно конечно говорить, что она преданна его имени просто потому, что у неё нет шанса ему изменить или хотя бы об этом задуматься. Она предана душевно и он это видит. Видит редко, правда, ибо когда переваливается за порог спальни – она уже, по обыкновению спит, или засыпает, но иногда так подозрительно задерживает дыхание. А он лежит рядом и боится иной раз пошевелиться. Боится потревожить сон и не только потому, что действительно не хочет её будить, а потому что воспитывает в себе такое чуждое ему качество как забота. Пытается представить, что они уже семья. И думал уже не раз, как разбудить в ней чувство ответное. Ведь она не может этого не заметить. Он ведь пытается. Всеми фибрами души пытается, хоть и стесняется это показывать. В её глазах уже не просто страх, а некоторого рода смиренность, но сегодняшним мракобесием он разбудит в её памяти всех демонов. Он погребет под слоем обиды и страха все, что было им построено до зловещего вечера пятницы. Но он верит, что может быть ещё не поздно. Избыток самоуверенности выпивает тебя до дна рано или поздно. В нём ни в чём нельзя быть уверенным на все сто процентов. Но он однако, надеется, и все же произносит. – Что ты сделала не так? – Время и алкоголь решили их судьбы.
Он подарит ей ночь, которая станет местом преступления в амфитеатре её внутреннего мира, если он ещё не выжжен дотла. Такое в эти дни не редкость. – Тебе так трудно было откликнуться на мои тщетные потуги? Я же, бля, старался. – Он всем видом искренне недоумевал. Но, если, черт возьми, она не проявляет никакой инициативы, то как ему ещё быть? Ждать до второго пришествия, пока с неё сползет пелена страха и трепета при каждом его резком движении. – Мне нужно было на колени встать или замуж тебя позвать? – Голос перешел на тон выше. Он не кричал, но уже и не разговаривал на обычных децибелах. – Я ведь, черт подери, действительно верил, что из нас выйдет семья.
Он вот-вот сорвется и понимает это четко и ясно. Впредь у неё будет то, что нельзя будет рассказать близкому человеку. У неё будет то, о чем нельзя рассказать вообще никому. Это не просто кофейный треп, это те самые потаенные кусочки жизни, которые каждый из нас пытается изо всех сил забыть.
У нее, наконец, появится повод для сомнений в своих силах. Повод для сомнении в том, кто на самом деле тот, кто каждую ночь спит, повернувшись к ней спиной. В какой-то степени, он её спасает. Берёт на свои плечи почти Божественную миссию. Отныне и присно, в ней будет сидеть то, что вступает в конфликт с внутренним императивом.
Зато и он теперь будет гоним совестью. С ним по жизни будет шагать то, что станет преследовать его в бодрстве и во сне, как опытного убийцу преследует последний взгляд его невиновной жертвы. Он может быть порочен, наслаждаться своей безнаказанностью и бесчувственностью, отвергать цивилизованность, но эти мгновения будут приходить к нему по ночам и лишать его сна, если он до сих пор ещё прибегает к полноценному крепкому сну, который не посещал его больше года.
Привстав и пошатнувшись, Фрост засунул руки в карманы и недовольно стянув губы, с упреком на неё взглянул. Вот она, рядом, та самая, которую хочется защищать. Та самая, которую он не пожелал отдавать в руки грязным извращенцам из бастиона похоти и разврата, который теперь на его совести.
Может Мишель и есть та самая девочка, о которых вскользь пишут все писатели мира. Девочка, которая даже на фоне разрухи, войны  и антиутопии будет приносить в повесть что-то настоящее, живое, то, что хочется оберегать, как мирру, то, из чего не захочется выжимать соки. – И мне не нужно отдыхать. Это ты приляг. Давно пора.
Он уже и не думает вроде принуждать её сегодня. Он надеется протрезветь и лечь спать, а завтра проснуться как ни в чем не бывало, вызвать ей машину и отправить обратно домой, чтобы иметь возможность спокойно приступить к работе. – Да ну тебя к черту. – С трудом волоча ноги, Дениел прошел к прикроватной тумбочке и, расстегнув наручные часы и сняв тяжелое серебряное кольцо с фамильным гербом, положил их на деревянную подставку, вновь опускаясь на кровать и без помощи рук скидывая с ног натершую пятки обувь. Он устал, смертельно устал.

Он ведь учился ответственности за свои поступки вместе с ней, учился мыслить на шаг вперёд в жизненном плане. Раньше весь его рацион познаний ограничивался экономической сферой. Теперь ему казалось, что он уже что-то умеет. Только гадко-то по-прежнему. Не отпускает. Значит нужно отпустить её и просто смириться с неудачей. Возможно он вообще не способен на нормальную жизнь. Он не был урожден человеком во всех смыслах этого слова, так с чего же ему вдруг им становиться? Сейчас же отослать её в бордель и дело с концом. Там ведь никто уже прашивать не будет. Там никто не будет ждать, пока она созреет.
А он, может быть, вернётся к торговым узлам в, может, начнёт юридическую карьеру, как-никак, чего ради он тогда бессмысленно просидел пять лет, а может просто будет упиваться бесчестием, откусывать сочные, истекающие соками куски праздной жизни, но вряд ли получит от этого прежнее удовольствие. Каким бы Всевышним он себя не нарекал, а нервы у него ни к чёрту. Да и куда он денет бордель. Маркус превратит его в колонию строгого режима, стоит Дениел только заикнуться о возможной передачи руководства в руки младших. А может быть все ещё не поздно? Она вот – совсем рядом, начинает оттаивать вроде. Нежная и добрая, та самая девочка, которую он в ней увидел посреди десятка запуганных глаз фургона. Холодные пальцы мягко легки на его шею – он кожей чувствует, как сложно ей это дается. Он знает, как ей страшно. Но.
Ден – беспощадный пульсар-квазар неистребимой алчности и мелочности, высасывающий из окружающих все хорошее. Бездушная скотина.
А Лавин –  живая, тёплая, лихорадочно перебирающая слова ещё три минуты назад, тут, в залитой апельсиновым светом комнате. Странное, непонятое существо, смесь пьяных видений и испытующего, тревожного ожидания, непокорная, необходимая, но не властная. – Показать тебе другого? – Оскал слишком недобрый для с виду благих намерений. Руки на её плечи, а он с силой швыряет её на кровать, забираясь сверху. Негодующий, судорожный блеск в карих глазах, сдержанная паника и красивое, искаженное то ли страхом, то ли болью лицо. Полный жизни, юной, отчаявшейся, истерзанной, но истинной жизни взгляд. Жизнь – она такая. Ей тоже тяжело, она тоже иногда рвется к краю, она тоже умеет ненавидеть.
Ладонь властно и резко нажала на её поясницу, вплотную прижимая её тело к Фросту. Зубы жадно оттянянули её нижнюю губу, а он прерывался только на её кроткое дыхание.  Защищать и бичевать одновременно, только теперь не для того, чтобы самому себе и ночным призракам доказать, что он властен над всеми и каждым в своей жизни. А для себя, для неё. Самое чуткое всегда прячется в самом обыденном. В самом необходимом. Рубашка на Фросте, движением его руки, треснула по швам, упавшие пуговицы звонко пробренчали по бетонному полу. Резко, с силой, не заботясь о боли, прижав Мишель к постели, влажными губами по шее, пальцами в тонкий лён волос. А лямки на её ночнушке давно уже треснули. Личность из несовместимых противоположностей – обещает нежность и тут же рвёт на ней одежду.
Упрямый голос инстинкта поддакивал ярому желанию, оправдывая простую похоть и каскад нахлынувших эмоций острой необходимостью. Настойчивая жестокость, но он, кажется, нежен как никогда, ибо столько себя в акт привычного совокупления он не вкладывал раньше. Чувство приятное, но мучительное из-за слишком откровенного чувства наслаждения. Слишком четкое для того, чтобы быть просто приятным.
Но следующая секунда навалилась на Дениела оглушительным потоком ледяной, забитой тяжелыми камнями неизвестности, шумящей волны. Она раскромсала душу в кровь, ударила прицельно, ломая привычную коровью невозмутимость, заставив пожалеть о своей жестокости, заставив бессознательно перейти на грубость. То ли Мишель что-то такое произнесла, что заставило его очнуться, то ли благоразумие достучалось до опьяневшего здравого смысла, но ему вдруг стало жутко от осознания своей несправедливости. Она ведь этого не заслужила. Она пошла на риск, она проявила хоть какие-то действия. Она не виновата.
Сам Фрост ясно ощущал, как солнечное сплетение глотнуло воздуха и медленно погружалось в толщу желудка, оставляя его наедине с совестью, со страхами, наедине со всем миром, которым была Мишель, миром, перед которым нужно было просить прощения. Он думал, что это будет сложно, по правде говоря. Думал, что сейчас отрепетирует в голове  речь, запнётся перед главным со своей убогой этикой и недоразвитой дипломатичностью, в итоге скажет совсем не то, о чём думал изначально, и, конечно же, полезет на рожон. И только лет пятнадцать спустя поймёт, что тогда боролся за последнее место в состязании, где других участников не было.
В такие моменты все рушится. И так забавно наблюдать, когда люди выпячивают эго и уже потом, спустя десятки лет отрицают, что были бессмертны, как боги, ибо теперь готовы были умереть и пошли бы в могилу зная, что главную собаку в своей жизни уже съели. Можно было бы сухо перед ней извиниться, укрыть продрогшее тело одеялом, пожелать доброй ночи и уйти спать в кабинет – так в случаях разногласий поступали его собственные родители. А он был в полной растерянности, ибо минуту назад вел себя как дикий зверь, а сейчас готов извиняться. Дыхание тяжелое сбивчитое. Он такой опаской, словно под ним была не Лавин, а холодный труп, отпрянул и, спрятав лицо в ладонях, тихо, с замиранием произнес. – Прости, прости. – Он и правда убил её в каком-то смысле. Он разрушил все, что они строили за долгий месяц и даже немного больше. – Оставайся тут. Завтра утром тебя отвезут домой, а потом я найду тебе достойного хозяина.
Застегнув пуговицы – те, что остались в целости, он собрал с подставки часы и кольцо, взял в руку обувь и поспешно вышел за дверь. Мрачный и темный кабинет, обивка из драпа по стенам цвета лужайки для гольфа, огромная картина маслом над столом и два черных кожаных кресла. Совсем скоро он протрезвеет, оклемается и сядет за работу. Работа – лучшая любовница. В любое время и всегда хочет.

Он все надеялся, что сегодняшний вечер забудется, хоть и было абсурдно это полагать. Такие вещи просто так в памяти не закрашиваются, не прощаются сами по себе. Сидел в кресле и смутно припоминал тот день, когда её забитую страхом и отчаяньем, привезли в его дом и, оставив на пороге, наказали, что с ней нужно осторожнее. Ведь знаете, девушки, которых подметил цепкий глаз охотника, сначала долго сопротивляются. Кричат, вырываются, проклинают и обещают, что прибыв на небо, превратят жизнь ублюдка в сплошной страшный сон. В кошмар, который трудно себе представить. Есть те, кто ведут себя совершенно смиренно, может потому, что давно понимают свою сущность и согласны с предназначением. Их не пугают не радужные перспективы, да и, как правило, с такими девушками обращаются соответствующе. Они не почивают на лаврах, но и не сидят по уши в грязи. Живут вполне себе ничего и совсем скоро начинают получать из этого выгоду. А в Мишель первобытный, режущий страх сидел так крепко, что поначалу Фрост с опаской засыпал рядом, но сразу решил, что ей не придется ночевать нигде, кроме его кровати. Ведь рано или поздно она должна была понять, что он не желает ей зла. Так она, по крайней мере, быстрее бы привыкла. Но засыпать боялся, зная изобретательность женского ума и понимая, что в его спальне достаточно вещей, которые способны перевести его сон из переменно-перманентного в вечный.
Да и если уж на то пошло, служанка вряд ли смогла бы помешать Мишель сделать задуманное, если бы она уж решилась. Он прицепил её к ней на тот случай, если Лавин нужно будет выговориться, а девушка-хвостик отличалась завидным понимающим взглядом, но жестким нравом, который, собственно, и помогал ей легко и без приключений проживать свою достойную жизнь в доме Фростов. Что уж там, если на неё не покушался даже Маркус. 
Вяло прошагав через весь кабинет, Дениел рухнул на мягкий металлический стул, оббитый тонкой кожей с драпировкой материалом по спине и, опустив лицо на столешницу, накрыл голову согнутыми в локтях руками. Одна только мрачная обстановка кабинета. Густой колышущийся мрак и освещение от подсветки для картины и раскаленного от круглосуточной работы монитора. Холодный голубой свет и жужжание музыки из-за звукоизоляционных стен. Он ведь не хочет её никому отдавать. И дело уже не в том, что тогда придется искать ей замену и опять тратить чертову кучу бесценного времени на воспитание в девушке той, которую он хочет видеть рядом. Девушки покорной, ласковой, с чистой детской душой, с нетронутым телом. А похоже искать придется, ибо слишком трудно ему смотреть, как в его руках она вянет и чахнет. Она смелеет с каждым днем и это видно, но ему не хочется её ломать. Не хочется принуждать к чему-то. Сама, чтобы она все сама. Ему осточертела пластилиновая жизнь, где каждый за деньги и наркоту готов подставить задницу. Ему нужна душа неподкупная, настоящая.
Да, он возвел жизнь своих родителей до ранга культа, но что плохого в том, чтобы искать вокруг что-то настоящее.
Он сидит так уже более часа, он все ещё медленно, но верно трезвеет. И, вроде как, он уже достаточно пришел в себя, чтобы осилить поднятие тела со стула. Он, наверное, надеется войти в комнату и, как и двадцать ночей подряд, увидеть её мирно спящей.
Подозрительная тишина за дверью, а он надеется, что его предположения не напрасны. Сейчас он войдет в комнату и найдет её под пуховыми одеялами, тихо и сладко сопящей, по обыкновению свернувшейся комком. Боком, всегда лицом к краю кровати, словно она боялась однажды ночью проснуться и увидеть его.
Но комната пуста, а на кроватях взбиты перины, которые съехали с постели в момент его бурной агрессии. Недоумевая осмотрев помещение, Фрост обошел комнату и, кстати говоря, уже делал это куда более твердо и уверенно, чем прошедший час назад. Дверь к черной лестнице, проходящей по всем этажам, на случай непредвиденных ситуаций не захлопнута полностью. Он всегда так винил Рихарда в том, что тот не продумывает все до малейшей детали, а сам привез девушку в бордель, не позаботившись о закрытии всех пожарных выходов.
Опешив и резко двинувшись вниз по лестнице, он, с трудом не спотыкаясь, осматривал двери в проемах, ведущих на этажи с коридорами, в которых ровным рядом шли вип-комнаты. Осматривал двери и короткие коридоры ведущие на кухни и гостиную. Двери к главному административному блоку, где велся весь учет. И все они были заперты. Увы или к счастью никогда не закрывали массивную деревянную дверь ведущую в местный карцер. В местную исправительную колонию. Закрывать её в любом случае не имело смысла, ибо девушки, находящиеся там на содержании, запирались отдельно. В кандалы или клетки – сути не меняет, но её белое, подрагивающее на вечном сквозняке, заметил моментально. Нечленораздельный сухой хрип откуда-то справа, а Ден снимает со стенки трубку, отдавая приказ на первый пост охраны об освобождении всех, кто несет свою кару. Мешкая и осторожно прошаркав ногами по грязному пыльному полу, Фрост присел рядом с Лавин на корточки и задумчиво на неё посмотрел. Чего ради? Неужели то, что он сорвался – для неё такая большая трагедия. – Ну и вот оно того стоило?
Медленно и бережно поднимая на руки продрогшее тело, он осмотрел занятые клетки и смиренно кивнул головой, будто уверяя, что скоро это все закончится. Не потому, что его вдруг пробило на жалость, а просто он мог потерять товар в силу того, что сегодня в подвале было небывало холодно. Медленно и с трудом зашагав по лестнице вверх, он ногой толкнул дверь в свою спальню и, скинув одно из одеял, осторожно уложил Мишель на белые простыни. Тяжко и шумно вздохнув, он накрыл её взбитым одеялом и убрал волосы со лба. – Ты прости, я правда не хотел. Просто я чертовски устал.
Обойдя кровать, Фрост скинул верхнюю одежду и лег на место, которое обычно занимала Лавин, в тех редких случаях, когда он привозил её в бордель зная, что домой возвращаться уже не будет. Но подушка до сих пор хранила о ней память еле уловимым ароматом духов, а он лежал к ней, как обычно, спиной. Вроде как и чужие совсем.

Куда же он её отдаст? Фросту чужд мир за пределами её очарования. Жизнь в дали от города и ласковых мягких рук Мишель – беспробудная клиническая смерть с единственным отличием в способности к передвижению и самостоятельному питанию. Неоплаченная экскурсия в кому.
Это она, она перевернула его жизнь с ног на голову, взболтнула, как взбалтывают серную кислоту в колбах, наклонила по диагонали, и взорвала праздничными искрами. И он вот так вот собрался уходить, или её бросать – разницы не имеет, если результат все тот же. Вспомни свою бездумную жизнь до неё. До того ясного утра месяц назад. Что в детстве, что сейчас – он всегда был Дениэлом Фростом. Всегда гордо нёс уродливое клеймо фамилии. Разыгрывал статность в обществе, вел фамильярные разговоры, хорошо зная свой достаток, пользовался положением и заманивал банкирских дочек в спальни на верхних этажах. Он ничем не лучше Маркуса, который, по крайней мере, знает цену своей жестокости и не пытается её оправдывать причинами физиологии. Вспомни, как он бывал человечен с ситуациях, в которых ты холодно отрезал бы все пути к отступлению. И жалел, беспробудно жалел своё жалкое существование. Сколько он помнит, за все время, когда он ложился к ней ночью, она ни разу не пошевельнулась, даже когда под ним несильно прогибался матрас, так, словно она вцепилась в простыни изо всех сил и как опоссум прикидывается мертвой. Её движение – уже нонсенс. Но он совсем не ожидал, что она вообще способна без слов попросить его обернуться.
Это не любовь и Фрост уверен в этом на все сто процентов, но если уж к четвертому десятку лет ему вдруг захотелось о ком-то заботиться – значит есть уже повод задуматься. Я умер. – Гордо или с горечью, плача или смеясь, он говорил одно и то же каждый божий день, просыпаясь ближе к полудню. Терял и обретал семью, друзей, менял любовниц, но его утренняя фраза путешествовала за ним до тех пор, пока не стала роковой. Пока его бессмысленное кредо не обернулось пророчеством. Так ведь оно было? Но сейчас-то все иначе. Его жизнь набирает обороты и это чувствуется даже во вкусе воды. Он смотрит на вещи иначе и ему не хочется в могилу раньше срока. Посмотрите теперь, во что превратилась его жизнь. Если он и не спит, то судорожно дожидается утра, когда можно будет распахнуть двери кабинета, торжествующе улыбнуться и по-хозяйски устроиться на кресле, мешая ей читать и вообще заниматься тем, на что у неё раньше никогда не хватало времени, не давал ей дышать, следил за тем, чтобы она ни в чем не нуждалась, но при ней всего этого никогда не показывал. Не стеснялся, а просто не находил нужным. – Куда ж я тебя дену. – Улыбка добрая и понимающая, та, которая не воцарялась на его лице уже черт знает сколько лет. Он, опоздавший на целую жизнь, вечно забывал сказать ей самое важное, ибо видел уже не раз, как в глазах убиваемых им девушек, помимо острой паники и непереносимой боли, была трезвая осознанность. Как они безмолвно прощали всё, чем тяготели при безрассудной жизни. Он думал, что даровал им освобождение, а не получал взамен ничего, кроме нетрезвой удовлетворенности и горького привкуса понятия греховности. А на самом-то деле, они преподносили ему урок. Они учили, что самое главное нужно говорить, ещё дыша. Ну, или, по крайней мере, в его случае, не превратившись в разделочный материал для рук патологоанатома. – Я не хочу тебя ни к чему принуждать, неужели я так плохо старался? – Поймав пальцами её миниатюрную ладонь и несильно их сжав, надеясь разогреть ледяные фаланги, он подпер свободной рукой голову и беззлобно, устало на неё посмотрел. – И я с самого начала знал, что не причиню тебе ни боли, ни страданий. Видишь, видимо не вышло. Но я хотел семьи. – Задрав глаза к потолку и втянув полную воздуха грудь, на которой нашла приют Мишель, он выпустил её кисть из пальцев и забрался рукой в мягкие волосы. – Знаешь, так когда-то лежали мои родители.
Он практически протрезвел, но терпкого запаха перегара не лишился и вряд ли лишится раньше утра, которое наступит часов так через шесть. – Так что если ты мне веришь, – Он наклонил к ней голову и взглянул внимательно, без претензии. – То давай начнем спать друг к другу лицом.
Растянув губы в расслабленной улыбке, он накинул на неё одеяло повыше и прижал рукой крепче, все ещё чувствуя мелкую картечь её зубов и утомленную дрожь тела.

Отредактировано Daniel Frost (01.05.2011 20:41:51)