Она не помнила двух или трех первых дней в этом доме – отходила от наркоза, да, довольно болезненно и тяжело, видимо, с наркозом все-таки, что-то кто-то не рассчитал, вкатив слишком большую дозу наркоза для тощенького тельца. Начав жить у Байеров, она стала есть больше, ну, как, насыщенней, здесь не было кормежки вместе со всеми, по часам, и можно было не только нормально поесть раза три в день, но и чая со сдобной булочкой поесть, и никто ничего не скажет, и, тем не менее, то ли от постоянного недосыпа, то ли от общей конституции организма (сама Ава таких слов, разумеется, не знала, это уже самодеятельность автора) веса она так и не набрала, и та доза наркоза, которую ей вкатили, она выбила ее из строя. Большую часть времени нескольких последующих дней девушка просто спала, лишь иногда, всегда ночью или поздним вечером, спускаясь, что бы поесть. Потом перерывы между сном стали больше, и, хотя большую часть времени дня она ходила с туманом в голове, ее стали посещать учителя – сразу трое, одна из которых учила ее писать и читать, вторая – рассказывала разное интересное, про всяких там животных, про другие города, про то, что было раньше… много интересного, в общем, но запомнить даже часть этого было очень сложно, она не все понимала-то, третья – болезненно шлепала по позвоночнику, заставляя сидеть правильно, и неудобно крутила пальцы, заставляя запоминать множество каких-то вилок и ложек. Большая часть из них выглядела очень глупо, а из названия выветривались из головы с удивительным постоянством, и эта женщина, она все время злилась на Аву. Потом ей с лица сняли эти пластыри и бинты – само по себе лицо, оно, конечно, не стало идеально гладким, шрам уходил теперь по линии роста волос, тонкий, бледный, и, разумеется, она выглядела гораздо лучше, чем раньше.
Но было и что-то хорошее. Большие книжки с картинками, которые она читала – медленно пока, по слогам, водя пальцем по строке, чтобы не потерять ее, и проговаривая буквы губами. Занятие это было сложное и интересное, и она погрузилась в него с головой, пока Рихард не отвлек ее от этого – до этого лежавшая на кровати, она едва ли не подпрыгнула в воздух, и села, нелепо свесив ноги с кровати. Лицо еще не очень хорошо слушается ее, и на нем довольно сложно прочитать эмоции, но руки выдают ее с головой – одна сжимает одеяло, вторая - подол ночной рубашки. Они впервые, после больницы, оказались вдвоем, достаточно близко, и вообще – едва ли не в первый раз заговорили за эти дни, хотя, естественно, он заходил с врачом и интересовался ее самочувствием.
-Д… добрый день. Нет. -  а если бы возражала, разве кому-то было бы дело до ее мнения? Она не привыкла возражать мужчинам, и еще нескоро привыкнет. – Я не прячусь. Я не хочу вам мешать. – это, кстати, чистая правда. Она почти ровесница Лилиан, отношения у них с самого начала не сложились, к младенцам она просто не понимала, как относится… вот и сейчас она смотрит не на него, упуская его улыбку, а на рисунок на своей рубашке.

Он ведь может ее помочь – он просто обязан это сделать, ведь девушка пострадала и от его рук в том числе. Взять хотя бы один из последних опытов их общения – тогда Байер был очень зол по отношению к ней, и, главное, эта злость была совершеннейшим образом несправедливой, в этом она была более чем уверенна.  О нет, она определенно не сможет довериться ему быстро и безболезненно, тем более, что просто не понимает, как ей к нему относиться. Ее собственный отец – она его хорошо помнит, да. У него были какие-то прозрачные, словно наполненные болотной водой зеленоватые глаза и довольно жиденькие волосы, и он иногда играл с сыновьями в футбол на заднем дворе их дома, но девочек в эту игру не брали. Иногда к ним приходили гости, молодые и не очень мужчины, и все девочки сидели в гостиной, и она тоже – пока несчастье с ней не произошло. Тогда врача не вызвали вовремя, дорого ведь это, и не самый большой шрам загноился, и все стало гораздо хуже, когда ее уже врач спас. После этого ей было строго запрещено выходить из их с сестрами спальни, когда в доме есть кто-то посторонний.
Но он о ней заботился. Не обижал, кормил, не продал за дешево рабыней в бордель, как это сделал ее брат, и вообще… ей ведь хорошо жилось, пока отец и мама были живы. Жаль, что это закончилось так рано.
-Я запомню. – она все еще не знает, как к нему обращаться. А как обращаться к Лилиан? Мама? Миссис Байер? Лили?  - Я буду сегодня на ужине, конечно. – он сидит рядом, да, и ей стоит больших трудов не отодвинуться от него и не отобрать свою руку – он ведь практически разжал ее ладонь, судорожно схватившую одеяло, что бы поглаживать тыльную сторону ее ладони большим пальцем. А теперь и еще одна проблема: надо будет каждый вечер судорожно пытаться не запутаться во всех этих вилках и ложках, и сделать все правильно, и сидеть с идеально прямой спиной.
Если она ошибется, как ошиблась, рассказав Лили про произошедшее, то для нее это может нехорошо закончиться. С одной стороны, не сказать, что бы жизнь горничной была лучше этого ее положения, но там  - небольшая ответственность, небольшие наказания. Нянькой было быть гораздо опаснее, а уж его дочерью… одна небольшая ошибка, и ей даже страшно подумать о последствиях.
-О… эм… спасибо – она кладет купюры возле себя. На что ей их потратить? В шкафу есть одежда, в холодильнике на кухне – еда, в шкатулке в комоде были даже украшения, да, хоть Ава и не знала, кто их выбрал, и одежду тоже. – Вы уже говорили, да,  и я запомню. Не ходить одной в город, просить прислугу. – она не знала, хочет ли увидеть родственников. Старшего брата – определенно нет, а где искать сестер, она и не подозревает, да. Так что не надо. Но она все равно кивает головой, вроде как, спасибо, учла.
-Я не не хочу разговаривать. – она не знает, как это выразить. Ее отец был фигурой за дверью кабинета, и не более того, так что привыкать к новому очень сложно – Я не знаю, о чем разговаривать – и тише, не без опаски: - честно….

Когда вам много дают, с вас гораздо, гораздо, гораздо больше требуют. В борделе бывало голодно, холодно, временами – больно, грустно, ну так и работа и работа так, что бы сложная. Устаешь, конечно, иногда с ног под вечер валишься, но ведь всегда знаешь, чего от тебя кто хочет, всегда знаешь, что тебе четко и коротко расскажут, что надо делать и зачем. Ее это устраивало в полной мере. Работа няней у Байеров давала ей много больше – холодильник, полный вкусной и здоровой (овощи и мясо вместо привычной уже жидковатой кашицы, макарон и пустого бульона) пищи, красивую, светлую, теплую спаленку… но единственная же ее ошибка, она была такой… такой нехорошей, да, ее последствия особенно, а ведь никто не давал ей давал ей никаких указаний и запретов!
Если его так разозлила одна мимолетная история из далекого прошлого, рассказанная его супружнице (она ведь не специально рассказала, это ее просили, а девушка всего лишь ответила, он ведь сказал ей понравиться) нянькой, то как он поступит с дочерью, если та в результате не будет соответствовать его ожиданиям? Что он с ней сделает, если Ава так и не сможет начать играть по его правилам, запутанным и сложным? Она, несомненно, поднялась на немалую высоту, если сравнивать с тем, что было раньше, и с этой высоты могла увидеть гораздо больше, если вы, конечно, позволите мне прибегать к столь сложным метафорам, но только вот – больше мир, больше правил. Взять хотя бы эту преподавательницу – все эти вилки, ложки, тарелки… почему нельзя положить еды в ту же тарелку, где был суп, второе, и съесть его той же ложкой? Зачем посуды грязной плодить-то, больше чем можно? Хотя, не им же мыть… а она вполне сможет и так, да, ей не сложно. Но нельзя! А сколько куда более сложных правил, а она и одной сотой этого не знает!
От его пояснения лучше не стало. Дело не в том, что она считает какие-то темы запретными, а в том что тем нет, вообще. Надо будет подумать, да – возможно, пользуясь недавно полученными знаниями даже написать его где-нибудь, что б не забыть чего.
-Я запомню, да. – она совсем не понимает интерес к этому давно забытому событию; что вызвало в Рихарде интерес к нему? Это ведь нормально, так многие семьи поступают.
-Дык и отец тоже продавал, моих сестер, а меня просто нигде пристроить не успел, кто б меня дорого купил-то? – денег на операцию у их семьи точно не было, так же как у ее брата не было денег кормить сомнительного рода нахлебницу, которой стала его сестра. В нее вкладываешься, одежда, еда, лечение, если уж совсем худо станет… к чему такие усилия?
-Вот он и продал, и маленьких тоже, но их подороже, а потом уехал куда-то, я не знаю куда, а я стала жить у Фростов, работать у них.